Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

имеют к своим животным, собакам, петухам, козлам и вообще животным, живущим при воинских командах. Солдаты эти сейчас же мысленно приняли Пьера в свою семью, присвоили себе и дали ему прозвище: «наш барин» прозвали его и про него ласково смеялись между собой.

Безухов для крестьян одновременно высший и один из других, и среди этих других — козлы и собаки, которых высшими назвать сложнее. И тут еще скрыт третий его статус: он для крестьян не один из них.

Пьер не обладает авторитетной точкой зрения на происходящее (война кажется ему хаосом), зато может в любую секунду покинуть поле боя и поскакать в Москву в ресторан. Для солдат война — обязанность, для Пьера — развлечение.

В романе очень много примеров такой подчеркнуто внешней позиции наблюдателя. Авторитетность старшего рассказчика является только крайним проявлением внешней позиции, важна сама операция постоянного овнешнения, последовательного моделирования взгляда со стороны. Способность быть субъектом, одновременно находящимся в определенной позиции и в позиции «над», может быть присуща не только рассказчику, но и героям. Что, впрочем, совершенно логично, если учитывать, что они сами и являются рассказчиками романа про себя.

Пьер Безухов — не единственный турист на поле боя: до него в такой же роли был аудитор, штабной чиновник.

Аудитор, полный мужчина с полным лицом, с наивною улыбкой радости оглядывался вокруг, трясясь на своей лошади, представляя странный вид в своей камлотовой шинели на фурштатском седле, среди гусар, казаков и адъютантов.

— Вот хочет сраженье посмотреть, — сказал Жерков Болконскому.

«Аудиторские» сцены в романе не сверхвыразительны, не вываливают горы новых смыслов. Но выразителен сам факт: Толстой попробовал еще одного героя поставить в позицию, особо принципиальную для структуры книги, в позицию одновременно «внутри» и «над».

Постоянный мотив «Войны и мира» — праздничное переживание военной опасности. «Веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда-то, что вообще происходит что-то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого»… «Пьер замечал, как после каждого попавшего ядра, после каждой потери, все более и более разгоралось общее оживление». «Оживленно радостные» люди защищают Смоленск, весело готовятся к бою солдаты. Возможно, тут уместнее говорить о психологии (компенсаторное вытеснение страха), о физиологии (адреналин!), но можно и иначе: человек как бы выходит из себя в такие моменты, он не только объект истории, но и ее субъект, он — пусть, может быть, и против своей воли, не всякий стремится на войну — эту историю творит. Он еще одновременно и ее свидетель, «высоких зрелищ зритель», по определению Тютчева. Купец Ферапонтов, не жалеющий свою лавку («Тащи все, ребята! Сам запалю!»), — тоже такой зритель.

Я уже писал о мучительном замедлении повествования в главе, когда Ростову нужно рассказать отцу о чудовищном проигрыше. Отца нет дома, страшное объяснение откладывается. Дома в этот момент веселье, были сегодня в театре, Наташа поет — и так вдохновенно поет, что Николай забывает о своих горестях.

О, как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым…

Николай воспользовался музыкой, «высоким искусством», чтобы вознестись над реальностью на такую высоту, с которой уже не видно разницы между разными грехами, между «разорить семью» и «зарезать».[89] Автор разгоняет эту способность человека к абстрагированию до предельных степеней: вряд ли Николай всерьез думает про «зарезать или украсть», но в своем освобождении от реальности ему нужна такая сильная лексика.

Генерал Драгомиров, автор труда «„Война и мир“ с военной точки зрения», пенял[90] писателю, что князь Андрей не по чину участвует в военном совете — характерная «ошибка» Толстого, который с ее помощью дарит герою лишний «уровень», возможность глянуть с более высокой ступеньки. В этом смысле князь Андрей подобен Малаше, которая смотрит на военный совет с печи, воспринимает его как личную схватку двух дядек и, по Толстому, с точки зрения большой истории вполне права.

Вот момент с Михаилом Никаноровичем, дядюшкой Ростовых:

Дядюшка встал, и как будто в нем было два человека — один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.

И поскольку субъект способен находиться одновременно на двух уровнях, то логично, что и результаты его наблюдений могут располагаться на разных уровнях. Характеры и поступки героев «Войны и мира», оставаясь, естественно, характерами и поступками частных лиц, приобретают одновременно некое обобщенное значение.

«Толстой, как никто другой, постиг отдельного человека, но для него последний предел творческого познания не единичный человек, но полнота сверхличного человеческого опыта. Толстой — величайший мастер характера, но он переступил через индивидуальный характер, чтобы увидеть и показать общую жизнь, не в том только смысле, что свойственное данному человеку свойственно и людям вообще, но и в том смысле, что предметом изображения стали процессы самой жизни, действительность как таковая… Когда князь Андрей умирает — это, конечно, смерть героя. Но в то же время — и в еще большей степени — это умирание человека»[91] (Лидия Гинзбург).

«Описывается не сражение с особенностями известной исторической эпохи, а вообще сражение» (Дмитрий Мережковский).[92]

И то же самое — в несколько ином ракурсе от Марселя Пруста: «Впечатление мощи и жизненности возникает именно потому, что все это не результат наблюдения, но что каждый жест, каждое слово, каждое действие является лишь выражением закона и мы как бы движемся среди множества законов».[93]

Возможно, даже тот факт, что герои «Войны и мира» похожи на современников Толстого не меньше, а то и больше, чем на людей начала столетия (мы этого не замечаем, а как раз современники могли замечать — в примечаниях мнения троих из них[94]), работает на эту идею обобщения. Мы читаем книжку не совсем об «эпохе 1812 года», а книгу о некоем абстрактном «общечеловеческом» времени.

«Психика» при таком подходе представляется неким бассейном, из которого персонажи могут черпать в том прочих и одинаковые психологические черты. В желании видеть во всем смешную сторону Несвицкий сходится с Жерковым, но при этом Несвицкий не ерник: сначала вместе с Жерковым смеется над несчастным Маком, а потом признает, что был неправ. Наташа Ростова и Анатоль сходны в своем доверии к секунде, к порыву, к жару